Папа Иоанн XXIII — критическое рассмотрение

О. Инноченцо Колозио, OP

Обвинительный акт

Я не собираюсь давать здесь критический разбор книги о. Молинари, хотя, возможно, сделаю это в другое время и в другом месте. В мои намерения входит заявить во всеуслышание, что представляется мне подлинным, величайшим грехом Папы Иоанна XXIII: из-за своего желания понравиться всем он не всегда провозглашал и не всегда защищал истину Церкви и её порядок.

Ни один из известных мне авторов, покушающихся на светлый образ Папы Иоанна и выискивающих на нём тёмные пятна, не пошёл на обвинение столь тяжкое, и посему моя задача представляется мне трудной и даже щекотливой. Я волнуюсь ещё и потому, что это выглядит актом неблагодарности к близкому и благоволившему мне лично человеку[i]. Тем не менее, убеждённый, что долг истины перевешивает все прочие доводы, я выскажу всё что думаю со всею ясностью, даже если покажусь кому-то самоуверенным, непочтительным и скандальным.В течение жизни Папы Ронкалли многие и многие злоупотребляли его добротой и мягкостью. Папа любил историю, зная, какой жестокой и безжалостной она была, и посему да простит он моё обвинение, вопль скорби из-за нынешнего хаоса в Церкви. Некий кардинал заметил после смерти Папы, что на устранение ущерба, нанесённого за время его понтификата, понадобится 50 лет. Эти слова дипломатично отрицаются, но, сказанные либо нет, они представляются мне очень близкими к истине.

Всё последующее — исключительно личные размышления и суждения автора. Суждения эти вовсе не навеяны недавними публикациями, яво всеуслышание произносил их, хотя бы и приватно, с того самого времени, как началась кампания за канонизацию «доброго Папы». Когда меня убеждали подписать петицию «за», и я отказался, неудовольствие промоутеров было бурным. Причина, заставившая меня их разочаровать, — моя непримиримая оппозиция фундаментальной нравственной норме нашего героя, норме, которую постулатор процесса лично напомнил нам в номере “OsservatoreRomano” от 4 июля 1975 г.:

"Он не хотел никого обижать и именно для того, чтобы не впасть в грех умышленного раздражения ближнего, предпочитал казаться слишком доверчивым…"

…и слабым, позволим себе добавить. Такой манере поведения, характеризовавшей Папу не только в частной жизни, но и в его деятельности на высших церковных должностях, я с яростью противопоставляю практику и норму Св. Павла: «Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым» (Гал. 1, 10). Невозможно сохранять мир любой ценой, будучи власть предержащим.

Взяв на себя неблагодарную работу адвоката диавола, я буду действовать в схоластической манере, опираясь на классический тезис, кажущийся парадоксальным: «с приближением к совершенству добродетели неизбежно соединяются таким образом, что недостаток одной из них лишает совершенства все прочие и делает невозможным предположение святости». Мой досточтимый учитель о. Режинальд Гарригу-Лагранж, под чьим руководством я писал докторскую диссертацию как раз на тему взаимосвязи добродетелей, настаивал, что в процессе канонизации необходимо глубокое исследование, чтобы установить, достигли ли добродетели кандидата степени своего совершенства, своего живого сцепления и своей совокупной силы, ибо если хотя бы одна из них несовершенна, не совершенна ни одна. Следовательно, если некто обладает величайшей любовью к ближнему, но ему недостаёт нравственного мужества или добродетели твёрдости, или благоразумия, он будет хорошим человеком, прекрасным христианином, но, разумеется, не святым в полном смысле этого слова.

В своём слове к кандидатам на рукоположение от 12 декабря 1945 года (насколько я знаю, по сей день неопубликованном) прославленный богослов развивал свою мысль следующим образом:

"При вынесении суждения о героической степени истинных добродетелей особы и, следовательно, о её святости,взаимосвязь добродетелей, особенно несхожих и, на первый взгляд, противоположных добродетелей, составляет превосходный критерий. Когда глубина некоторой добродетели исходит не из человеческого усилия, подкрепляемого благодатью, но из природного расположения, мы не найдём в то же самое время и в выдающейся степени добродетели, в известном смысле противоположной первой, ибо естественное расположение относится лишь к одной, особенной добродетели (adunum). Тот, кто по природе расположен к твёрдости, не будет, из-за своего темперамента, склонен к кротости и наоборот. Итак, если мы встречаем у одной души эти «противоположные» добродетели, мы вынуждены признать, что в этой душе имеет место особое вмешательство Божие и Его благодать. В сущности, лишь Бог в Его абсолютной простоте обладает «несхожими» совершенствами. К примеру, Он обладает превосходнейшим образом и в чудесном единстве бесконечной справедливостью и бесконечной милостью, и посему-то Он может соединять их в душе праведника. Если же«несхожие» добродетели, такие, как твёрдость и кротость, не слиты воедино, но, напротив, бытуют по отдельности и порознь, то в этом случае мы имеем дело не с триумфом благодати и подлинной святости, но с триумфом человеческой природы, а именно — одной-единственной добродетели без противовеса другой, которая кажется противоположной".

А вот что писал о том же самом Св. Фома:

"Природная склонность к благу добродетели — это своего рода начало добродетели, но никак не совершенная добродетель. Более того, если она не сопровождается верным суждением, позволяющим делать правильный выбор средств для достижения цели, то чем сильней эта склонность, тем большую опасность она может таить. Так, если лошадь слепа, то чем быстрее она скачет, тем тяжелей может оказаться её падение и серьёзней травма (SummaTheologica, II-II, 58-4-3)".

Сопровождали столь высоко почитаемую доброжелательность Ронкалли другие добродетели, особенно подлинное благоразумие и твёрдость? подкрепляли и направляли её? В этом самом и заключается подлинная богословская проблема при вынесении суждения, был ли Папа Иоанн святым. Не он ли, желая любой ценой быть великодушным, сочувственным и приятным, установил тот порядок правления, который ослабил дисциплину в Церкви,и в результате мы оказались ввергнуты в ужасающий хаос идеологии, нравственности, литургики и социальной доктрины?

Коль скоро мой ответ будет положительным, а обвинение, следовательно, очень тяжким, на меня возлагается бремя доказательств. Для этого не потребуется обнажать все неявные чудовищные недостатки его правления Церковью; достаточно лишь перечислить несколько симптоматичных деяний, которые и выражают определённый стиль правления, происшедший с высочайшего престола, подхваченный известными кругами и распространённый ими по всему католическому миру.

Символичные эпизоды

Вот некоторые из тех символичных эпизодов, знаков стиля, метода и системы, над которыми, как я уверен, самые рьяные панегиристы Папы думали недостаточно.

Мы начнём со эпизода весьма скромного, но говорящего о характере нашего героя как нельзя лучше. 12 февраля 1962 года была опубликована знаменитая апостольская конституция Veterumsapientia, строго предписывавшая увольнять профессоров богословия, которые в течение разумного времени не начнут соблюдать требование преподавать на латыни. Один немецкий епископ, воспринявший всё в высшей степени серьёзно (как и положено порядочному немцу), в расстроенных чувствах помчался в Рим и положил пред лице Папы свою великую беду:

"Мне придётся закрыть мой богословский факультет, потому что мои профессора не могут и не желают подчиняться требованиям Veterum sapientia".

Папа проводил его с улыбкой и обнадёживающим напутствием:

"Не волнуйтесь об этом; не обращайте внимания и позвольте им преподавать богословие по-немецки".

Рассказавший мне об этом уже умер; это была особа, достойная доверия и очень хорошо информированная о делах в Риме. Эпизод представляется малозначительным, но в моих глазах он свидетельствует о складе ума и манере действовать, которым не достаёт слаженности и надёжности.

Следующий поступок Папы, уже публичный, ещё ярче свидетельствует о его слабости в правлении Церковью. Голландский епископат, желавший подготовить свой народ к Собору как можно раньше, выступил с общим посланием, вскоре переведённым на несколько языков. В нём самым недвусмысленным образом внушалось, что действительность решений предстоящего Собора должна быть поставлена в зависимость от их принятия либо отвержения верными. Вскоре Рим распознал негласную,но совершенно явною демократизацию, и по распоряжению высшей иерархии послание было изъято из обращения. Примас Нидерландов кардинал Альфринк немедленно обрушился на Иоанна XXIIIс жалобами, что дисциплинарная мера покроет позором епископат целой нации. Чтобы не раздражать голландцев, Папа Иоанн аннулировал запрет, положив начало целой серии капитуляций, венцом которой, уже при его преемнике, стал отказ от осуждения печально известного «Голландского катехизиса».

«Никогда не обижать никого» было основополагающей нормой частной и публичной жизни Папы, и разумеется, что он испытывал глубокое неприятие к осуждениям, в особенности к формальным и торжественным. В этом он не пребыл верен своему наставнику, епископу Бергамомонс. Радини-Тедески, который в одном из первых своих пастырских посланий так писал о главной обязанности епископа:

Епископ обязан стойко и отважно анафематствовать всякую ересь, бороться с многочисленными заблуждениями, сегодня более, чем когда-либо ранее, ширящимися во имя вседозволенности, которую они ошибочно называют свободой… С бесстрашием и кротостью, ревностью и добротой, суровостью блюстителя и любовью отца должен он противостоять злобе врагов и сдерживать натиск диавола (цит. по Molinari, opcit., p.160).

Компрометирующие строки из одного «жития»

Мы задержимся ненадолго и рассмотрим более подробно стиль правления святого и энергичного епископа, которого будущий Папа считал образцом доброго пастыря. Это отрывок из биографии монс. Радини-Тедески(3rd ed. Rome, 1963), написанной самим Ронкалли:

Стержнем его личности была целостность, бесспорная и превыше всяких похвал целостность в любви ко всему, что благо. Отсюда бесстрашие, жар борьбы, вкус к опасности и неудержимая, деятельная энергия. Иногда в его речах, частных и публичных, можно было слышать страстный язык с крепкими и язвительными словами,… но благодать Господня облагораживала его естественные таланты человека, возвышала их до плодотворных и достойных почтения даров священника и епископа.

Решительное и энергичное правление прежде всего — таков был его характер, дух его личности:

«Мудрость — наименьшее из всего, что требуется от епископа», — сказал как-то в проповеди на сию тему прославленный кардинал Пий; по необходимости епископ должен быть учёным. Однако ни мудрости, ни знаний не достаточно, если каждое из этих качеств не дополняется твёрдостью. Епископу необходимы все добродетели христианина и все добродетели священника,… и мы должны сказать, что недостаточно мудр тот епископ, что не силён, и что недостаёт учёности тому, кто одновременно не ревностен и не решителен.Человек мудрый силен, и человек разумный укрепляет силу свою (Притч. 24, 5) (с. 107).

Он знал, что во всём следует избегать крайностей; тактичный по природе, он всегда помнил о должном уважении к особам и институтам. Но в то же время он был убеждён, что суровое правление чревато меньшим злом, нежели слабое. Он держался святого страха перед популярностью, купленной за цену слабости и бесхарактерного благодушия. «Слабые правители, — говорил он часто, — скоро впадают в пренебрежение, забвение и презрение; сильные же, напротив, пользуются уважением, а это уважение в своё время приносит плод восхищения и любви»(с. 109-110).

Можно не сомневаться: во всём, что касается принципов и идей, он был бескомпромиссным и оставался бы таким всегда;так и подобает душам высочайшего ума, в чьей жизни принципы не утрачивают ценности и значимости. Он отдал бы жизнь за чистоту идеи(с. 112).

Приведённая цитата не кажется неуместной, ибо она ясно указывает, что под руководством своего епископа молодой Ронкалли усвоил совершенно ясную идею: увязывать мягкость со строгостью, а при необходимости отдавать преимущество последней — его непреложная обязанность. Однако я уверен, что ни один из его добросовестных панегиристов не сможет отнести на его счёт те же слова, которые сам он написал о епископе Радини-Тедески.

Новые проявления слабости

Вот ещё один пример. Со времени своей нунциатуры в Париже Ронкаллине скрывал своего искреннего неприятия радикально эволюционистской доктрины известного иезуита Тейяра де Шардена. Когда он стал Папой, его со всех сторон убеждали внести труды де Шардена в Индекс запрещённых книг (труды эти по сей день остаются одним из мощнейших источников доктринального разлада). Но Папа уклонился от осуждения и ограничился одобрением monitum(предостережения) Священной Канцелярии от 30 июня 1962 года, жёсткого по содержанию, но бездейственного на практике. Свои действия Папа сопроводил исторической фразой:

"Я рождён, чтобы благословлять, а не чтобы осуждать!"

Иисус, св. Павел, св. Евангелист Иоанн, а также многочисленные блаженные и святые Папы не ограничивались благословениями, делом лёгким и приятным, но исполняли также свой долг осуждений и анафем.

«Руки Ронкалли были созданы не для кнута», — пишет Молинари[ii]; сам иезуит кнут, правда, использовал.

Так и получилось, что созванный Вселенский Собор не осмелился, впервые в истории Церкви, торжественно осудить величайшее заблуждение своего времени — безбожный коммунизм. Нет сомнения, что будущее никогда не простит II Ватиканский за неспособность заклеймить самым категорическим и безжалостным образом коммунизм и марксизм, могущественнейших врагов Церкви в 20 веке. Даже их названия ни разу не встречаются в оригинальных соборных текстах! (Желающие знать как удалось, вопреки пожеланиям множества епископов, избежать самого упоминания безбожного коммунизма в Актах Собора, могут прочитать книгу о. Ральфа Вильтгена «Рейн впадает в Тибр»[iii]).

Некоторые могут возразить: когда шло голосование по Gaudium et Spes, Папа Иоанн XXIIIуже умер. Всё верно, но это не кто иной, как он в открытом обсуждении заявил со всей торжественностью и ясностью, что желает, во избежание осуждений, использовать лекарство милосердия, а не строгости. Сделал он так под благовидным предлогом, будто раскрывать истину лучше, чем осуждать заблуждения, тем более, что это были бы заблуждения, уже осуждённые ранее. Таким образом, он пренебрёг законами человеческой психологии, согласно которым повторное формальное осуждение, сопровождаемое угрозой практических санкций, куда более действенно, чем самый блестящий теоретический трактат.

Папа Иоанн XXIIIи IIВатиканский собор подали такой пример, что сегодняшние иерархи всех уровней уже не имеют здоровой решимости выставить за ограду Церкви даже тех, кто открыто отрицает её самые священные и неприкосновенные догматы, в чём можно убедиться на деле о. Кюнга. Голландка Корнелия де Фогель, обращённая в католичество в 1943 г., рассказывает (в книге Lettresaux Catholiques de Hollandeet а Tous), как она упрашивала кардинала Альфринка приструнить католиков, отрицавших догматы. Он ответил в манере, ставшей с тех самых пор типичной:

"Мне их осудить? Это неприемлемо. Они уже осуждены давным-давно. И кроме того, теперь никто никого не осуждает, это устаревшая мера".

Принцип неприменения силы, впервые привнесённый в Церковь, имеет источник — поведение Иоанна XXIII.Это в его понтификат проблему осуждений стали рассматривать не с точки зрения объективного и очевидного смысла написанного в книгах вкупе с общим благом, а с точки зрения личности и намерений автора, чьи священные индивидуальные права стали, согласно новой церковной этике, превыше прав всей читательской массы.

Но вернёмся собственно к папе Иоанну. Незадолго до выхода энциклики “Paceminterris” в “OsservatoreRomano” появились знаменитые «Твёрдые позиции», заклеймившие всю и всякую совместную деятельность с движениями, идеологически основанными на ложных учениях; «Позиции»предупреждали, что такая совместная деятельность возымеет эффект осмоса и по прошествии времени приведёт к восприятию доктрин, на которых те основаны.

[ осмос ]Осмос через полупроницаемую мембрану. Частицы растворителя (синие) способны пересекать мембрану, частицы растворённого вещества (красные) — нет

Но “Paceminterris”(159) вступит в радикальное противоречие с этим классическим и неотвратимым законом, всегда применявшимся предшествующими Папами, особенно Пием XII, и снова подтверждённым на глазах у Иоанна XXIII:

Нужно также иметь в виду, что нельзя отождествлять ложные философские учения о природе, происхождении и предназначении мира и человека с историческими движениями, преследующими экономические, социальные, культурные и политические цели, даже если они берут своё начало в вышеуказанных учениях и вдохновлялись или всё ещё вдохновляются ими. Учения, некогда выработанные и определённые, остаются теми же, тогда как указанные движения, действуя в исторических обстоятельствах,в постоянной эволюции, не могут не поддаваться их влиянию и не могут не подлежать изменениям, даже глубоким. Кроме того, кто может отрицать, что в этих движениях, поскольку они согласуются с благоразумием и выражают законные стремления личности, могут быть позитивные элементы, заслуживающие одобрения?Может случиться, что встречи практического порядка, которые вчера считались несвоевременными или неплодотворными, сегодня или завтра окажутся таковыми. 

Правда заключается в том, что доводы для таких неожиданных альянсов выявляются впоследствии в своём ближайшем контексте.Доводы эти отчасти противоречивы и всегда безнадёжно утопичны, наглядной демонстраций чему служит история тайного сговора католических и марксистских движений последних 10 лет; будущее покажет это снова и снова.

Мы привели основополагающий текст переворота Папы Иоанна, подлинной революции в практике Церкви. Тяжелейшие пагубные последствия этой революции ещё будут довлеть над грядущим мира и цивилизации. Перед нами идеологический базис «исторического компромисса», актуальный не только для Италии, но и для всей земли.

Мне представляется неверным утверждение Джованни Спадолини в его увлекательнойкниге“LeTibrePlusLarge”(Milan, 1970), будто в Paceminterrisнет «ничего нового по сравнению с предшествующими понтификатами». Напротив, параграф 159, легализующий сотрудничество католиков с движениями, происходящими из антихристианских идеологий, сотрудничество, категорически запрещённое до сих пор по той простой причине, что «ходящий с хромым научается хромать» (в чём мы и убеждаемся изо дня в день), представляется нам поворотом на 180 градусов от прежнего курса. Не нужно быть экспертом по марксизму, чтобы ощутить великое множество коварных и неуловимых инфильтраций этой идеологии в мыслях и деяниях группировок так называемых католиков.

Кому пытались угодить одобренные “Твёрдые позиции” и кого ради был подписан революционный параграф 159? Всякий берущий за правило никогда никого не огорчать обречён на доктринальные противоречия и хаос в практике.

Лицом к коммунистам и… священноначалию

Настало время для нашумевшей аудиенции, пожалованной зятю Хрущёва журналисту Аджубею, вероятно, чтобы ему угодить (не будем упоминать другие вероятные и более убедительные доводы[iv]); в любом случае было легко предвидеть, что аудиенцию используют в интересах коммунизма.

Ранним майским утром 1963 года я стоял на пристани Чивитавеккьи в ожидании судна с Сардинии, везшего группу людей на аудиенцию к Папе. Я болтал с докерами — разумеется, коммунистами — и слушал их восторженные впечатления от аудиенции Аджубею. Они расценили её как жест негласного одобрения коммунистического движения, и все мои попытки развеять сию трактовку оказались втуне. Вероятно, по наущению своих лидеров они отвечали, что

"Будучи не в состоянии одобрить коммунизм явно, Папа пошёл на красивую уловку, чтобы дать всем это понять. И он, и мы прекрасно это понимаем. Папа с нами".

Если правда, что в ночь, когда были оглашены результаты выборов 1963 года, Папа восклицал в слезах: «Я не этого желал, я не хотел этого», то он вполне отдавал себе отчёт, что его поведение ослабляет путы для продвижения коммунистов в Италии. Результаты политики угождения бывают разрушительными тем способом или же иным. Человекоугодие, т.е. нежелание никого огорчать, может стать причиной лицемерия с истиной либо, по меньшей мере, отнять мужество, чтобы эту истину говорить.

Вот ещё один небольшой пример. В июле 1950 г. я был приглашён на обед в парижскую нунциатуру Ронкалли, где на протяжении трёх часов кряду нунций развлекал меня самой интересной и приятной беседой, от которой я остался в восторге. Восторг этот поубавился, когда позже я выяснил, что он говорит примерно одно и то же всем и каждому. В тот раз нунций сделал жёсткий выговор французским доминиканцам за то, что онираскритиковали в одной из своих публикаций ту вычурную и заумную латынь (не являющуюся ни классической, ни христианской), на которую Библейский институт перевёл Псалтирь по распоряжению Папы Пия XII.

"Они не должны были так поступать! Они сильно огорчили Папу, который так привязан к этому переводу!"

Я позволил себе робко заметить, что они поступили хорошо, а в вопросах филологии папские вкусы не имеют никакого значения. Самое интересное, что сам нунций придерживался того же мнения, что и французские доминиканцы. Став Папой, он приказал вернуть в использование прежнюю Псалтирь, исправив в ней только самые неблагозвучные фрагменты и те места, где она слабо соответствовала еврейскому тексту. Об этом свидетельствует и Архиепископ Марсель Лефевр в своей книге “A BishopSpeaks” (AngelusPress, p.115):

Иоанн XXIII… не любил новую Псалтирь, о чём открыто заявил Центральной комиссии по подготовке Собора. Он сказал всем нам, там находившимся: «О, я не одобряю эту новую Псалтирь!».

Но будь он менее деликатным, он должен был бы сказать это лично Пию XII. По всем признакам я вижу, что его послушание священноначалию было на редкость пассивным. Вполне очевидно, что именно в непротивлении им, даже когда он был обязан противиться, и кроется секрет его внутреннего и внешнего «мира»; он предпочитал жить без потрясений. Если и оставить в стороне тот факт, что в годы его формации и служения «недостаток нравственного мужества стал бичом Церкви» (по несколько преувеличенному суждению книги А. ФогаццароTheSaint” (Milan 1906, p.243)), существуют обвинения, высвечивающие склонность Ронкалли к излишнему подчинению. Каждый человек есть дитя своего занятия, и каждое занятие с неизбежностью влечёт за собой профессиональную деформацию, тем более серьёзную, чем более податлив сам человек. На протяжении всей своей жизни будущий Папа был подчинённым — секретарём, делегатом, нунцием. Молинари без лишней тактичности пишет:

"Можно считать известным фактом, что молодой секретарь думал мозгом своего епископа[v]".

Всю свою жизнь он был слишком послушным, чтобы под старость лет научиться приказывать. Утверждение, будто умеющий подчиняться умеет и командовать, — сущая неправда, а истина состоит в том, что эти две операции имеют противоположную психологическую и нравственную структуру. К несчастью, Иоанн XXIII слушался — своего нечестивого секретаря монс. Каповиллу[vi].

В письме профессору Доницетти из Стамбула в марте 1938 г. будущий Папа писал:

"Богу сказать, что последние четыре года я наслаждался плодами системы, хорошо подходящей моему темпераменту, так сказать, смене девиза Flectar non frangar(Согнут, но не сломлен) на Frangar, non flectar (Сломлен, но не согнут)[vii]".

Насмешка истории: человек, бывший слишком покорным на протяжении всей своей долгой жизни, вопреки собственной воле оказался отцом разлада.

Зачастую ему ложно приписывают репутацию гениального инноватора; на самом деле из-за своего характера и профессионального опыта он вынуждено был закоснелым консерватором, а местами и реставратором, как это видно из Актов Римского Синода и первоначальных схем IIВатиканского собора. Говоря коротко, эти документы были ориентированы на повторение традиционных идей в современном стиле и восприятии, а вовсе не на презентацию радикальных новшеств. Вдобавок к этому нововведениями IIВатиканского Собора мы обязаны не достоинствам и недостаткам епископов, а экспертам, которые и были его настоящими конструкторами. Последние, прекрасно подготовленные и слаженные, умели маневрировать столь хитроумно, что от первоначальных схем, которые мы и можем назвать иоанновыми, не осталось почти ничего. За подробностями мы отсылаем читателя к упомянутой выше книге о. Ральфа Вильтгена.

Читатель уже может убедиться, что наши обвинения не имеют в виду отдельных мелких грехов Иоанна XXIII, какие можно обнаружить у любого святого. Речь идёт о целом стиле его жизни и правления, его чрезмерном стремлении нравиться, стяжать всемирную симпатию и благорасположение каждого. Многое, слишком многое в поведении «Доброго Папы» было совсем не от доброго Папы.

Кто-то возразит мне: это всего лишь материя «технических» ошибок, которая не сводит на нет субъективную святость. На это нужно ответить, что подлинная благость любого правления должна непрестанно регулироваться благоразумием, подобающим всем правителям; оно, в свою очередь, должно подпираться добродетелью твёрдости, необходимым связующим узлом всех добродетелей. Более того, сам будущий Папа знал о своих слабых сторонах. Молинари отмечает, что обнаружил это в собственной книге Ронкалли“Journaldel’Ame”, где тот обещает «не давать слишком много воли своему мирному и покладистому нраву»[viii]. Но, как не преуспел он в укрощении своей излишней болтливости, так же не смог и укрепить себя силой духа, необходимой, чтобы править Церковью и не позволять никому править собой. Своему преемнику он оставил очень непростое наследство.

Трудно быть святым Папой

Хотя Папа и носит титул «Его Святейшество», быть действительно святым для него очень трудно, столь серьёзны, сложны и зачастую почти противоречивы его обязанности. Немаловажно, что, как сообщил мне один весьма высокопоставленный член Священной Канцелярии,Папа Иоанн XXIIIне верил в святость Пия XII. Мой источник добавил, что когда Иоанн XXIIIспускался в ватиканский Грот, чтобы почтить память своего предшественника, он произнёс вслух над его надгробьем псалом DeProfundis, дав тем самым понять своему окружению, что не считает Папу Пия XIIпригодным для процесса прославления и создав препоны для уже появившегося движения. Сам Папа объяснил инквизитору значение своей молитвы за усопших.

То, что в глазах других, в том числе постулатора процесса Ронкалли, является совершенной добродетелью, в моих глазах является пороком и притом очень серьёзным и опасным пороком, коль скоро это возведено в систему правления.

Кто-то может возразить мне, что Папа не всегда позволял себе следовать собственному желанию понравиться, и привести в пример его суровые порицания, о которых пишет Молинари[ix]. Но, мало того, что некоторые из них, как, к примеру, «дело Шпьяцци», были чрезмерны, все они оказывались минутными вспышками его инстинктивного традиционализма и его мало чего стоящей приверженности куриальной программе quietanonmovere (не двигать мирное). Будь он способен хотя бы отчасти предвидеть ход IIВатиканского собора и его последствия, мне думается, он никогда не пошёл бы на его созыв. Но ПапеРонкалли, которого называют пророком, как раз не хватало прозорливости, и это ясно показывает в своей познавательной книге Карло Фалькони. Мне известно от монс. Кавагвы, исповедника Папы, что в последние минуты своей жизни он был глубоко опечален тем, как развивались церковные и политические дела.

Ему не помешало бы меньше добросердечия и больше постоянства. В этой связи на память приходит подробная и безжалостная ницшеанская критика доброго человека (правильно было бы написать «добродушного») в «Посмертных афоризмах».

"Он снисходителен, толерантен, исполнен мира и доброты; он всё понимает и всему являет сочувствие; он любезен ради того, чтобы не оказаться враждебным; ради того, чтобы не стать по одной из сторон, он питает доброжелательность и великую чуткость. И посему он источает и повсюду находит уважение. Он истинный агнец Христов".

Для германского философа этот человеческий тип — самый пагубный. Ницше продолжает:

"Я утверждаю: добрые люди — пагубнейшие из человеческих существ. Вы скажете: «Но добрых людей совсем мало». — И слава Богу. Вы скажете ещё: «Но нет людей идеально добрых» — Тем лучше! Я всегда буду держаться того, что в той степени, в какой человек добр, он вредоносен".

Эти самые добрые и миролюбивые становятся опасны, как только входят во власть, потому что ими легко манипулировать другим, более сильным и коварным. Разумеется, слова о «вредном добром» не составляют сами по себе виденья Ницше; их следует понимать лишь в контексте «сверхчеловека» и «воли к власти». Разумеется, мы не намерены следовать им строго, а ограничимся применением их в свете популярного высказывания «Жалостливый врач, или, так сказать, добродушный врач, доведёт рану до гангрены». Вот как описывает доброго доктора (который есть что угодно, только не хороший доктор) Эрнест Элло:

Что можно сказать о враче, который, движимый состраданием, позволяет себе промедление с лечением пациента. Представьте себе этого предупредительного умника! Он говорит больному: «Несмотря ни на что, мы будем милосердны. Быть может, пожирающая вас раковая опухоль доброкачественна. Мы подождём немного. Будьте мягче и попробуйте с ней подружиться. Не надо быть строптивым, участие так естественно. Быть может, в вашей опухоли живёт зверёк, питающийся вашей плотью и кровью. Неужели у вас достанет жестокосердия отказать ему в необходимом? Бедный малыш может умереть от голода! Я готов думать, что этот рак доброкачественен, и, я верю в это, он послужит к вашей же вящей пользе»[x].

В данном контексте Элло имеет в виду вред компромиссов в доктринальных вопросах. Чуть ранее он сам пишет:

Идущий на компромиссы с ересью не разумеет любви в её полноте и превосходящей силе. Видимый мир, купленный за цену уступок,одинаково противен и милости, и справедливости, потому что он разверзает пропасть там, где была лишь щель. Милость всегда жаждет света, а свет не терпит и тени компромисса.

В той же книге мы находим удивительный отрывок, посвящённый святому, каким его желал бы видеть мир (а мы помним, что Эрнест Элло — автор «Ликов святых»). Слова Элло проливают свет на природу всеобщей симпатии к Папе Ронкалли, даже со стороны людей светских, хотя — это надо ясно понимать — его нравственный облик лишь в малой пропорции совпадал с типажом, представленным Элло:

Попробуйте представить себе святого, который бы не ненавидел грех! Сама идея такого святого смешна и нелепа. И тем не менее, именно так мир изображает христианина, которого нужно канонизировать. Святой подлинный полон любви, но это страшная любовь, которая сжигает и пожирает, любовь, которая ненавидит зло, потому что она желает исцелять. Святой из мирских фантазий обладает сладенькой любовью, готовой благословлять всё на свете, невзирая на обстоятельства. Святой с мирского портрета будет улыбаться ереси, улыбаться греху, улыбаться всему и каждому. У него не будет негодования, не будет глубины, не будет ничего от неизъяснимой тайны. Он будет мягок, доброжелателен, излишне сентиментален с больными и снисходителен к болезни. Если вы захотите быть таким святым, мир полюбит вас и скажет вам, что вы ширите любовь к христианству. Мир, обладающий чутьём врага, никогда не попросит вас отречься от того, во что вы верите; он лишь попросит компромисса с тем, что вашей вере противно. А после мир объявит, что вы добились любви к религии, то есть стали приемлемым миру, потому что перестали быть для него обличением.

Также вам скажут, что вы подражаете Христу, прощавшему грешников. Среди всех заблуждений, лелеемых миром, есть одно, которое мир лелеет особенно: он путает прощение с одобрением. Из того, что Иисус Христос простил множество грешников, мир заключает, что Он не питал особого отвращения к греху[xi].

Мы подошли к концу нашей ожесточённой полемики и суровых доводов, плода страданий из-за опустошительного упадка веры, практики и дисциплины в Церкви. Мы стоим перед лицом ужасающего кризиса призваний, многочисленных расстрижений священников и монахов, перед расползанием безбожного коммунизма — и каждое из этих зол хотя бы отчасти проистекает из нехватки стойкости и проницательности в папском правлении Иоанна XXIII. Я представляю себе бурю негодования тех, для кого Папа Ронкалли достоин лишь безграничного восхищения. В своё частичное оправдание я скажу, что покойный Папа, «чтобы понравиться всем», не всегда говорил жестокую правду или, точнее, не говорил то, что думал. Я же, напротив, и по моему характеру, и по убеждениям считаю должным выражать собственные мысли остро, даже ценой неудовольствия многих, оставаясь готовым отступиться, если кто-нибудь покажет мне, что я неправ. Никто из нас не обладает непогрешимостью,особенно в вопросах истории и тем более в вопросах истории недавних событий.

[i]cf. Roncalli,A. Lettersto the Bishops of Bergamo, Bergamo, 1973, p.133

[ii]Op. cit. p.149

[iii] Fr. Ralph Wiltgen.The Rhine Flows Into The Tiber. TANBooks, 1985

[iv] Интересующиеся могут ознакомиться с другими доводами в интервью Рады Хрущёвой «Хрущёв постучался к Папе» либо в многочисленных рассказах об аудиенции Аджубею агента разведки КГБ в Италии, спецкора «Известий» Леонида Колосова. Алексей Аджубей был главным редактором «Известий» и, соответственно, непосредственным начальником Колосова.
Не подлежит сомнению, что Иоанн XXIIIдействительно пригласил Хрущёва в Ватикан и действительно намеревался установить дипломатические отношения с СССР. В одном из давних телеинтервью полковник Колосов произнёс фразу «Папа настаивал, чтобы Хрущёв приехал первым», из чего следует, что он рассматривал возможность лично посетить Советский Союз.

[v]Op. cit. p. 167

[vi] Иоанн XXIIскоро будет канонизирован, а его личный секретарь продолжает давать интервью http://katolik.ru/vatikan/114844-byvshij-lichnyj-sekretar-papy-vidit-skhodstvo-mezhdu-ioannom-xxiii-i-papoj-frantsiskom.html

[vii] Cf. D. Cugini. Le Pape Jean Au Cours De Ses Premiers Joursa motto Il Monte.Bergamo, 1965, 2nd ed. p.72

[viii] Molinari.Op. cit.p.139

[ix]Op. cit.p.164

[x]Hello Ernest.L’Homme. Florence, 1928, p.70

[xi]Hello Ernest. L’Homme II. Les Alliances Spirituelles. Montreal, p. 197